Как нейросети уводят нас от реальности
Мы общаемся больше любого поколения в истории, но страдаем от одиночества, ждем сочувствия от ИИ и все меньше способны доносить до других свои мысли и чувства. Как цифровая реальность меняет сегодня наш мир и мир наших детей? — говорим об этом с доктором психологических наук, профессором, директором Института клинической психологии и социальной работы (ИКПСР), заведующим кафедрой клинической психологии ИКПСР Пироговского Университета Верой Никишиной.
«СП»: — Вера Борисовна, в последнее время об одиночестве заговорили как о глобальной не только психологической, но и социальной проблеме. По данным Всемирной организации здравоохранения, одиночество ежегодно приводит к смерти почти 900 тысяч людей во всем мире. По мнению экспертов ВОЗ, проблема особенно затрагивает молодых людей в возрасте 13−29 лет. Почему вдруг? Разве мы не общаемся сегодня больше, казалось бы, любого поколения в истории?
— Для начала давайте определимся с термином «одиночество». Если, допустим, человек живёт один, его можно считать одиноким, но это не значит, что он обязательно чувствует одиночество. И наоборот: человек живёт в семье, вокруг много людей, но при этом он может очень сильно переживать одиночество.
Кроме того, подростки на определённом этапе взросления часто испытывают подобное чувство: утверждая, что «меня не понимают», они называют это одиночеством. И это нормально. Если же рассматривать одиночество в контексте депрессивных расстройств, то это, безусловно, симптом.
«СП»: — Речь, скорее, об одиночестве «в толпе», когда человек, находясь среди других таких же как он людей, тем не менее страдает без полноценного общения. Субъективно его одиночество — от непонимания другими и от отсутствия интереса к себе. Этого стало больше, или мы просто стали больше обращать на это внимание?
— Здесь я вижу две проблемы. Первая: в нашем современном обществе, без границ и предрассудков, о психических недугах и проявлениях, связанных с расстройствами, открыто говорят, их обсуждают.
Неудивительно, что подрастающее поколение в определенных ситуациях может легко убедить себя, что испытывает именно это состояние. Это существенно влияет на чистоту использования разных терминов. С другой стороны, распространённость депрессивных расстройств и сочетаемость с ними симптомов одиночества очевидно увеличилась. Это объективная статистика.
Однако стоит подчеркнуть: одиночество как таковое — абсолютно нормативное переживание. Мы периодически, на разных этапах жизни, можем и должны испытывать эти переживания. Более того, одиночество эволюционно заложено как переживание, сопровождающее переход от одного возрастного этапа к другому.
И только когда одиночество становится очень интенсивным и сочетается с другими симптомами, например, с тревогой, страхом, отчаянием, мы можем говорить о расстройстве. Здесь могут быть разные варианты сочетаемости и разные виды расстройств.
«СП»: — В последние годы явно виден тренд увязывать рост одиночества с развитием интернета и соцсетей. Нет ли здесь перекоса? Как модное ныне поветрие искать причину всех своих взрослых неудачах в детстве и ошибках родителей. А вторым «виноватым во всем» очевидно становится интернет?
— Не стоит искать виновных, давайте попытаемся разобраться. Наш мозг тысячелетиями эволюционировал как особый, социальный мозг. Представьте младенца без социального окружения, со временем мы обнаружим у такого ребенка не просто отклонения, а необратимые отклонения в развитии.
Нашему мозгу жизненно необходимо развиваться в социальных отношениях, в общении с другими людьми. Несколько десятков лет назад появилась вторая реальность — цифровая, опосредованная техническими средствами. Она действительно другая по темпу, динамике, яркости, контрастности и объёму информации; у неё свои законы, технологии и масштабы. И, оказываясь в цифровой реальности, мозг испытывает колоссальную нагрузку.
Современный подросток осваивает социальные отношения в цифровой реальности, проводя там по 12−16 часов. Его нейронные сети подстраиваются под стимулы этой реальности. А когда он возвращается в обычную жизнь и пытается перенести туда навыки коммуникации, приобретённые в цифровой среде, они, к сожалению, там не работают.
Такой пример: выступая с лекциями перед школьниками, я вижу, что на второй-третьей минуте многие из них начинают зевать, закатывать глаза, «уходить в пространство». На вопрос: «Что не так?» отвечают: «Медленно». И это не значит, что они уже все поняли — нет, они даже не уловили, не зафиксировали суть услышанного!
В этом, на мой взгляд, принципиальная разница между контентом, который транслируется социальных сетях и учебным материалом — в контрасте, яркости, динамике. В рилсах в социальных сетях смысла минимум, поэтому на его обработку практически не требуется когнитивных усилий, и дети уже привыкли потреблять контент без усилий, в режиме скроллинга.
То есть происходит гиперстимуляция зрительной коры, а другие зоны коры не задействуются. Когда же подросток переходит в реальность, где нужно сосредоточиться и уловить смысл, требуемое усилие кажется ему непреодолимым. Первая реакция — «скучно». В обычной, нецифровой реальности ему всё кажется скучным.
Или вот простой тест: передо мной сидит ребёнок, погруженный в телефон. Прошу его оторваться и посмотреть вокруг. В большинстве случаев он выходит из цифровой реальности в обычную жизнь с раздражением или даже агрессией, в лучшем случае — с непониманием, потому что здесь всё медленно, неярко и требует усилий.
В той реальности ему всё показывают, а здесь нужно увидеть самому. Это принципиально разная работа мозга. Мозг, освоив лёгкий способ, не хочет переключаться на более затратный.
«СП»: — В какой момент такой «загруженный» ребенок начинает ощущать свое одиночество?
— Контакты подростка, проводящего по 12 часов в цифровой реальности, — поверхностные, неглубокие; они не дают эмоциональной включённости. Получить отклик, в котором нуждается «социальный мозг», в цифровой реальности невозможно. Когда он все-таки возвращается в нецифровую реальность, то не знает, как там вступить в отношения, как начать разговор. Используя навыки цифровой коммуникации, подросток часто не может выстроить нормальные контакты в нецифровой среде. Отсюда и возникает чувство одиночества.
«СП»: — А искусственный интеллект — это ещё более неоднозначный «механизм»? Порой к нему обращаются даже как к врачу или психологу, он моментально дает обратную связь. Говорят, что в него даже можно влюбиться.
— Не обладая эмпатией (она в него просто не встроена), ИИ, тем не менее, может имитировать эмоциональную реакцию через слова.
И люди к этому привыкают, потому что ИИ хорошо обучается и постоянно подстраивается под собеседника. При таком общении человеку комфортно: дискомфорт практически исключён — ИИ всегда под рукой, воспроизводит манеру собеседника, не спорит, не раздражает. Но даже удовлетворяя таким образом некоторые эмоциональные потребности, человеку стоит помнить: это не настоящий собеседник, а лишь его имитация.
«СП»: — Так ли уж это важно?
— У нас у каждого есть так называемые зеркальные нейроны, которые ориентированы на идентификацию эмоциональных состояний других и на ответную реакцию. Если, например, маленький ребёнок плачет в песочнице, а другой малыш в это время смотрит на него, то через минуту заплачет и он тоже.
Нам нужно проявлять эмоциональную реакцию и получать эмоциональный отклик другого. ИИ этого сделать не может. В результате активность зеркальных нейронов у человека снижается, что способствует развитию депрессивных состояний на физиологическом уровне.
«СП»: — Как меняется само общение людей в эту новую для нас эпоху цифровой реальности? Какие исследования в этой области проводятся? О чем еще говорят ученые?
— Говоря об общей проблеме коммуникации в цифровой реальности, отмечу: мы уже не первый год проводим собственные исследования. Они опубликованы в ведущих профильных изданиях и включены в международные исследовательские базы. Немного упрощая, скажу, что уже более 10 лет мы исследуем то, как меняется язык общения в социальных сетях. Нарушения в мышлении всегда заметны по тому, что и как говорит человек.
Мы исследуем общедоступные тексты, опубликованные молодыми людьми, начиная с 2013 года. И замечаем пугающую перемену: ребята пишут намного короче и односложнее, чем раньше. Много сленга, грубых выражений или, попросту, мата, а также коротких бессмысленных фраз.
«СП»: — Возможно кто-то захочет вам возразить и напомнит чеховское утверждение про краткость — сестру таланта…
— Отчего же тогда не вспомнить еще про Ильфа и Петрова с их Эллочкой-людоедкой? Дело в том, что мы, мы, очевидно, очень быстро движемся от уровня Чехова к уровню Эллочки — персонажа, речь которого предельно упрощена. Вы же не станете возражать, что любое речевое сообщение должно содержать смысловое ядро, то есть иметь смысл?
Сейчас же мы фиксируем полное отсутствие смыслового ядра, например, в слове «пипец». Точнее, в нём остаётся только эмоциональная оболочка, а смысла нет.
В общей сложности с 2013 по 2026 год мы сделали пять замеров на больших выборках. Тенденция к упрощению языка усиливается очень быстро. Это видно и в повседневной жизни: пройдите по улице и послушайте, о чём говорят подростки — во многих репликах почти нет смысла. Языком общения часто становится мат.
«СП»: — А в остальном мире такие же тенденции?
— Русский язык уникален, в том числе и по объёму единиц обсценной лексики, поэтому прямое сопоставление с английским, французским и другими языками здесь затруднено. Но тенденция уплощения и упрощения речи — общая.
«СП»: — Мы говорим сейчас в основном о подростках, а как реагирует на цифровую реальность мозг взрослого человека? Они же тоже утыкаются в соцсети при любой возможности. Или на уже сформированный мозг новая реальность влияет
не так кардинально?
— Да, вы правы. Взрослый мозг в меньшей степени подвержен влиянию, потому что уже сформировался на других стимулах (поколение 40+). Но цифровая среда нас искушает, она удобна. Мы, можно сказать, сознательно наращиваем цифровую коммуникацию, потому что она минимизирует усилия (например, позволяет заменить личную деловую встречу общением в мессенджере) и добавляет анонимности, снижая напряжение и ответственность за сказанное. Именно это делает такой вид коммуникации предпочтительным.
«СП»: — Что же делать в ситуации, когда технологии напрямую влияют на еще несформировавшийся мозг не так, как нам бы этого хотелось? Запретить? Наверное, в современном мире это уже вряд ли возможно.
— Я бы не согласилась с тем, что запрет невозможен. Есть страны, которые уже взяли под контроль степень погружения подрастающего поколения в цифровую реальность. В школах Китая, например, запрещено приносить гаджеты и пользоваться ими на территории учебного заведения, где дети проводят не менее 7−11 часов в день. Осмысленный контроль — самое доступное решение сегодня. Без этого мы не справимся.
— Спасибо.
